Дипломная работа (ВКР) - бакалавр, специалист на тему Влияние сферы развлечений на социально – экономическую жизнь общества (на примере республики Корея)

Содержание:

ВВЕДЕНИЕ. 2

1.   ОСОБЕННОСТИ, КОТОРЫЕ ВЛИЯЛИ НА
РАЗВИТИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПРОФИЛЯ ЮЖНОЙ КОРЕИ.. 5

1.1.   Влияние конфуцианства, моральных
устоев, регионального социального разделения, появление чеболей на историю
формирования социальных слоев и их успешности в Южной Кореи. 5

1.2.   Роль брендов и личности в Южной Корее.
Феномен айдолов, конкуренция в Южной Корее. 21

2.   ХАРАКТЕРИСТИКА ВЛИЯНИЯ СФЕРЫ
РАЗВЛЕЧЕНИЙ НА ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИИ РЕСПУБЛИКИ КОРЕЯ.. 37

2.1.   Информационные каналы, радио и
телевещание (sbs, kbs) как двигатели социально-экономического уровня жизни. 37

2.2.   «Корейская волна» и ее влияние на
экономику. 46

3.   ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ ВЛИЯНИЯ СФЕРЫ
РАЗВЛЕЧЕНИЙ НА СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ ОБЩЕСТВА.. 60

3.1.   Информационный шум и теневой сектор в
Республике Корея. 60

3.2.   Пандемия, перспективы развития сферы
развлечений и влияние на экономику  67

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 78

СПИСОК
ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.. 81

Введение:

Южная Корея пережила одну из крупнейших экономических
трансформаций за последние 60 лет. Учитывая ограниченные географические
размеры, недостаток природных ресурсов и численность населения (рабочая сила
составляет 28,4 млн человек из 51,28 млн жителей), страна уделяла особое
внимание развитию технологий и инноваций для стимулирования роста,
превратившись из преимущественно сельской, сельскохозяйственной страны в
городскую, промышленно развитую. В 2021 году промышленность составляла 32,6%
ВВП и в ней было занято 25% рабочей силы[1]. Основные отрасли
промышленности включают текстильную, сталелитейную, автомобилестроение,
судостроение и электронику. Южная Корея является крупнейшим в мире
производителем полупроводников.

Сельскохозяйственный сектор Южной Кореи вносит лишь
незначительный вклад в ВВП страны (1,8%), в нем занято всего 4,8% активного
населения в 2021 году[2]. Рис является основной
сельскохозяйственной культурой; также широко выращиваются ячмень, пшеница,
кукуруза, соя и сорго. Этот сектор также включает крупномасштабное
животноводство. Менее одной четвертой части земли обрабатывается. Минеральные
ресурсы Южной Кореи ограничиваются золотом и серебром.

Сектор услуг является крупнейшим и самым быстрорастущим
сектором экономики, на него приходится 57,1% ВВП и в нем занято 70,2% активного
населения[3], особенно универмаги, сети
магазинов и супермаркеты. Туризм был одним из быстрорастущих секторов, его рост
в 2019 году составил 14%, согласно данным Корейской организации туризма, хотя
число китайских туристов резко сократилось в последние годы из-за запрета
Пекина на поездки, который до сих пор полностью не снят. С 2020 года страна
ждет, когда мировые границы вновь откроются для международных поездок.

Пандемия COVID-19 оказала сильное влияние на мировую
экономику с 2020 года. Тем не менее, восстановление мировой экономики
продолжается, даже несмотря на ослабление импульса к концу 2021 года и рост
неопределенности в связи с возобновлением пандемии, что накладывает
неизгладимый отпечаток на среднесрочные показатели. Резкий рост мировой
инфляции заставляет инвесторов беспокоиться о будущем росте, однако многие
экономисты считают, что скачки цен ослабнут, освободив место для роста мирового
ВВП на 4,7% в 2022 году[4]. Влияние пандемии, похоже,
затронуло обе стороны большинства секторов и рынков Южной Кореи уже второй год
подряд - перебои в спросе столкнулись с проблемами предложения, что делает
краткосрочные перспективы неопределенными для сельского хозяйства,
промышленности и сферы услуг.

Актуальность данного исследования обусловлена тем, что
использование рассмотренного в данной работе явления не только для получения
дохода от продажи культурной продукции, но и для расширения влияния Кореи на
мировых рынках товаров и услуг, является успешным примером создания
привлекательного бренда страны и системы рекламы страны. Эта система состоит из
множества взаимосвязанных компонентов, так что потребление одного компонента
ведет к потреблению других, и позволяет экспортировать элементы популярной и
национальной культуры для продвижения корейской продукции на мировом рынке, что
дает возможность поддерживать положительные темпы экономического роста.

Цель данной работы - исследовать роль "корейской
волны" как одной из движущих сил экономики Южной Кореи 21 века.

Объектом исследования является социокультурная
трансформация корейского общества.

 Предметом
исследования является эволюция социально-экономической жизни корейского
общества.

Для достижения поставленной цели были поставлены и решены
следующие задачи:

1. Проанализировать состояние социально-экономической
жизни общества и ее трансформацию от возникновения первых обществ на Корейском
полуострове до династии Чосон.

2. Выявить особенности, которые были присущи
социально-экономической жизни общества.

3. Изучить и проанализировать социально-экономическую
жизнь общества в период перехода от традиционных принципов к современным.

4. Описать современную ситуацию социально-экономической
жизни общества в Республике Корея и выявить возникшие различия.

5. Сравнить социально-экономическое положение жизни
корейцев с другими странами Восточной Азии.

Методы исследования. В ходе исследования использовались
общенаучные методы аналитической работы: системный, структурно-функциональный,
сравнительный, метод контент-анализа, а также сравнительно-исторический метод.

1. Системный подход позволил рассмотреть гендерные
отношения как один из системных элементов социально-экономической жизни
общества.

2. Структурно-функциональный метод указывал на функции
социально-экономической жизни общества и роль в обществе в целом, [1]
Годовой отчет, 2022 : от кризиса – к экологичному, устойчивому и инклюзив.
восстановлению / Всемир. банк. – Вашингтон : Всемир. банк, 2022. – 116 с. [2]
Там же – 67 с. [3]
Там же  - 50 с. [4]
Годовой отчет, 2021 Международный валютный фонд - МВФ, 2022 и Morgan Stanley /
Всемир. банк. – Вашингтон : Всемир. банк, 2019. – 90 с.

Заключение:

Южнокорейская поп-музыка, обычно называемая
"K-Pop", стала мировым феноменом, который оказал огромное влияние на
экономику Южной Кореи. Живые выступления на сцене, музыкальные клипы и сама
музыка создаются с тщательной тщательностью и детализацией.  За прошедшие годы многие южнокорейские
музыканты приобрели известность в западных СМИ благодаря такому вниманию к
деталям и совершенству своих выступлений, и BTS - одни из них.

BTS - это к-поп группа из семи человек, которая покорила
мир своей музыкой и принесла экономике Южной Кореи 4,9 миллиарда долларов, что
составляет около 5,6 триллиона южнокорейских вон.1 Некоторые называют это
"эффектом BTS", подчеркивая, насколько большой вклад вносят BTS в
развитие страны своей замечательной работой. 'Life Goes On', последняя песня
BTS из альбома 'BE', достигла первого места в Billboard Global Chart и
оставалась на этой позиции в течение 7 недель.

Сингл BTS "Dynamite", полностью английская
песня, которая была первой для группы, достигла первого места в Billboard
Global Chart и оставалась в чарте в течение 18 недель. Одна только эта песня
принесла ошеломляющий доход в размере 1,7 южнокорейских вон ($1,43 млрд.).
Исследование, проведенное совместными усилиями Министерства культуры, спорта и
туризма и Корейского агентства культуры и туризма, показало, что доходы от этой
песни могли бы обеспечить 7 928 рабочих мест во время пандемии коронавируса2 ,
которая сильно пострадала из-за отсутствия туризма. Эти рабочие места были
созданы благодаря доходам от "Dynamite", которые были направлены на
их создание.

Экономика Южной Кореи получила значительную поддержку,
когда PSY (Пак Чжэ Сан) выпустил свою вирусную песню "Gangnam Style"
в 2012 году. Вы можете узнать ее по невидимому танцу на лошади, который сам по
себе показывает, насколько хитовой была эта песня, стандартный человек способен
определить, что это за песня, по одному лишь танцу. Это был один из самых
важных моментов для K-Pop, так как впервые западный мир познакомился с этим
стилем производства и музыки. В целом, "Gangnam Style", как говорят,
заработал 8 миллионов долларов только на YouTube.

"Корейская волна", сокращенно
"халлю", - это большой приток южнокорейской музыки, фильмов и телешоу
в западный мир. Халлю помогла заработать невероятно много для южнокорейской
экономики, особенно благодаря тому, как быстро она росла, и это определенно
сняло стресс, возникший в южнокорейской экономике из-за азиатского финансового
кризиса 1997 года.4 "Паразит" стал самым кассовым южнокорейским
фильмом в 2019 году, собрав 258 миллионов долларов по всему миру. Фильм
"Паразит" получил четыре премии "Оскар", в том числе за
лучшую картину, лучшую режиссуру и лучший оригинальный сценарий.

К-драмы, то есть южнокорейские телешоу, широко
распространены на таких потоковых сервисах, как Netflix. Только на Netflix UK
можно посмотреть не менее 80 К-драм. В некоторых из популярных К-драм участвуют
К-поп-идолы, поскольку актерская карьера является довольно распространенным
явлением наряду с музыкальной карьерой; "Хваранг" - одна из них. В
ней снялся Ким Тэхён, участник группы BTS, что, безусловно, способствовало
общему успеху шоу, так как сделало его более известным благодаря популярности и
славе К-поп-идола.

Все составляющие хэллю определенно способствовали росту
экономики Южной Кореи, увеличив экспорт на $9,48 млрд. В частности, товары
K-Pop значительно пополнили этот постоянно растущий показатель. 23% дохода
BigHit Entertainment, компании, занимающейся к-попом, частью которой являются
BTS, составили доходы от продажи товаров, которые оцениваются примерно в 114,5
миллионов долларов.

Эндорсменты очень влиятельны; некоторые К-поп группы
используют их для продвижения какого-либо продукта, иногда это напиток, а в
других случаях - автомобиль или телефон. Это видно из того, как BTS рекламируют
смартфоны LG, а также "Lemona", порошок витамина С, широко
используемый в Южной Корее. Предполагается, что эти и многие другие рекламные
кампании принесли Южной Корее около 3,6 миллиардов долларов.

Одно из самых известных рекламных предложений К-поп групп
было заключено между Korean Air (национальной авиакомпанией Южной Кореи) и
К-поп группой SuperM. SuperM, состоящая из 7 участников, создала
футуристическое видео о безопасности для южнокорейской авиакомпании,
предоставив информацию об особенностях безопасности самолетов Korean Air, а
также оригинальную песню и хореографию, созданную специально для видео. По
состоянию на 2020 год доход Korean Air составляет $11,2 млрд, а операционная
прибыль - $228 млн.

Туризм и культура являются ключевыми направлениями в
экономике Южной Кореи. Бренд и слоган "I - SEOUL - U" был разработан
как форма туристической привлекательности Сеула. Он сотрудничает со многими
другими брендами и предприятиями, чтобы создать оживление, возбудить желание
исследовать столицу Южной Кореи. Его также активно поддерживают идолы и группы
K-Pop. Эти два очень популярных понятия - музыка и туризм - работают как
сильная стратегия для привлечения денег в экономику Южной Кореи.

Недавнее сотрудничество между Сеулом и BTS фокусируется
на многих полезных элементах посещения Южной Кореи. Двухминутная реклама
наполнена информацией; K-Cosmetics (южнокорейская косметика), пешеходные
экскурсии, такие как Сеульская городская стена, и примеры ночной жизни Сеула
показаны так, чтобы заинтриговать людей и заставить их захотеть посетить Сеул.
В 2019 году в Южной Корее побывало рекордное количество туристов - около 17,5
миллионов человек. Поездки в Южную Корею с целью отдыха и туризма в 2017 году
принесли экономике 59,83 триллиона южнокорейских вон.

SM Entertainment, YG Entertainment и JYP Entertainment -
это "большая тройка" (хотя недавно к ним добавилась BigHit
Entertainment, что превратило их в "большую четверку") к-поп компаний
в Южной Корее.

Фрагмент текста работы:

1. ОСОБЕННОСТИ, КОТОРЫЕ ВЛИЯЛИ НА РАЗВИТИЕ
ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПРОФИЛЯ ЮЖНОЙ КОРЕИ 1.1. Влияние конфуцианства, моральных устоев,
регионального социального разделения, появление чеболей на историю формирования
социальных слоев и их успешности в Южной Кореи На протяжении последних 40 лет южнокорейцы боролись за
преодоление голода и нищеты. Хотя Южная Корея пережила экономический кризис 1997–8
годов, сейчас она стоит на пороге того, чтобы стать одной из передовых экономик
мира. Поколения, которым сейчас более 60 лет, прошли через трансформации
исторических потрясений, от досовременного до современного общества с точки
зрения индивидуального уровня жизни: от разрухи и нищеты во времена японского
колониального правления и во время Корейской войны до нового образа жизни,
включающего автомобили, квартиры, универмаги и зарубежные путешествия.

Немногие общества перешли от доиндустриального общества к
экономике, основанной на знаниях, за одно поколение. Такие быстрые изменения
называют «сжатой модернизацией»[1]. Подъем южнокорейцев над
голодом и нищетой объясняется индустриализацией и модернизацией. Несмотря на
то, что остаются такие проблемы, как серьезное неравенство, безработица и
отсутствие прозрачности, а также нестабильность рыночной системы, многие
южнокорейцы наконец-то достигли минимальных условий жизни, необходимых для
достойной жизни. Тем не менее, многие все еще страдают от навязчивой идеи, что
они должны наслаждаться еще более изобильной жизнью.

Представители среднего и низшего классов стремятся
подняться до более высокого социального статуса. В то же время каждый слой
общества борется за то, чтобы жить лучше, чем другой. У них нет времени
спросить себя, что такое лучшая жизнь, и почему они должны хотеть жить хорошо.
Что такое лучшая жизнь для южнокорейцев? Существует только один четкий
критерий. Это материалистический достаток. Они либо имеют его, либо стремятся
иметь, чтобы не завидовать другим.

Проблема в том, что они ставят богатство других выше
качества собственной жизни. Быть победителем в любой ситуации считается
средством для обретения материального благополучия. Эта преобладающая идея не
ограничивается несколькими людьми или группами. Все южнокорейцы, от низших до
высших социальных слоев, озабочены стремлением к лучшей жизни.

Девелопментализм обозначает состояние ума, стиль
поведения и структуру чувств, которые так увлекают большинство южнокорейцев.
Уместно называть такое состояние ума менталитетом развития, поскольку оно
формирует структуру чувств, составляющую психологическую инфраструктуру,
присущую южнокорейскому обществу, выходящую за рамки ценностей или установок.

В данном исследовании предполагается, что хотя менталитет
развития работал как катализатор социальной жизнеспособности, он стал
социальной болезнью, от которой страдают южнокорейцы. Чтобы изучить, как формы
девелопменталистской ментальности работают в различных организациях, в данном
исследовании было проанализировано около двухсот научных статей, посвященных
вопросам сжатой модернизации со времен режима Пак Чон Хи. Анализируя эти
вторичные источники, исследование попыталось выявить разнообразные формы
девелопменталистских менталитетов в бюрократических и деловых организациях, а
также в индивидуальных и коллективных идентичностях.

Показатели высокого экономического роста: с 1960-х годов
в Южной Корее наблюдался непрерывный экономический рост. Военное правительство
Пак Чунг Хи решительно продвигало планы экономического развития, пытаясь
заручиться поддержкой населения, поскольку оно пришло к власти в результате
военного переворота и поэтому не имело политической легитимности. Впоследствии
Южная Корея достигла высоких темпов экономического роста: 7,8% в период первого
экономического плана с 1962 по 1966 год, 9,6% с 1967 по 1971 год, 9,2% с 1972
по 1976 год, 5,8% с 1977 по 1981 год и 8,7% с 1982 по 1986 год.1 В соответствии
с экономическим ростом, ВНП подскочил примерно в 200 раз с $2,3 млрд в 1962
году до 458 млрд долл. США в 1995 году, а ВНП на душу населения вырос в 116 раз
с $87 до $10,076 за тот же период[2].

Вторичные отрасли выросли до 36,6% ВНП в 1995 году,
изменив рынок труда, доходы домохозяйств и экономику в целом, а также
экономический рост, в то время как в начале 1960-х годов на них приходилось
лишь 8,7% ВНП. На фоне роста новых индустриальных стран (НИС) Восточной Азии
после Второй мировой войны, о масштабах экономического роста Южной Кореи
свидетельствуют высокие темпы роста, получившие международное признание. Сравнивая
темпы экономического роста Южной Кореи с темпами роста основных развитых
капиталистических стран, которые показывают, что Южная Корея достигла темпов
экономического роста намного выше, чем передовые западные страны (как и
следовало ожидать, учитывая крайне малую экономическую базу Южной Кореи в
1960-х годах). За последние 30 лет темпы роста Южной Кореи составили в среднем
8,38% по сравнению с 2–3% передовых западных стран.

Как отмечают многие исследователи[3], изучающие развитие
южнокорейской экономики, процесс развития в течение короткого периода был
подталкиваем государством и ориентирован на Чэбул. Развитие Южной Кореи
происходило под руководством авторитетного развивающегося государства, в
котором решающую роль играли политики и бюрократы. Экономика, управляемая
государством, ориентировалась на крупный капитал, исключая труд. Фактически,
процесс развития южнокорейской экономики представлял собой процесс уплотненного
роста, достигнутого за короткий период гигантскими чеболями.

Во-первых, количество дочерних компаний пяти ведущих
конгломератов увеличилось более чем в три раза, с 62 компаний в 1972 году до
197 в 1987 году и до 258 в 1997 году.

Однако количественный рост крупных компаний означал не
только увеличение числа их дочерних предприятий. Это также означало, что
повседневная жизнь людей оказалась под их контролем благодаря производимым ими
товарам и услугам. В прошлом стимулирование развития чеболей в рамках
государственного развития было сосредоточено на обрабатывающей промышленности.

По состоянию на конец 1987 года количество
производственных предприятий среди дочерних компаний пяти ведущих чеболей было
даже больше, чем непроизводственных. С точки зрения объема продаж компании
"Чабан" в обрабатывающей промышленности, общий объем продаж 12 крупнейших
компаний составил 289 14,6% от общего объема продаж в обрабатывающей
промышленности в 1972 году и 33,6% в 1987 году, соответственно[4].

В 1994 году поставки 30 конгломератов составили 39,6%
поставок в горнодобывающей и обрабатывающей промышленности. Увеличение доли
"чеболь"[5]
в производственном секторе заложило основу для их контроля над
непроизводственным сектором и, следовательно, распространило их контроль на всю
южнокорейскую экономику.

Согласно Белой книге о пяти южнокорейских чеболях 1995–1997
 годов, опубликованной Народной
солидарностью за демократию участия, на долю этих пяти крупных компаний
приходилось 29,4% всех национальных активов и 30,0% всех обязательств в
экономике страны по состоянию на 1995-1997 годы, что свидетельствует о том, что
экономика Южной Кореи в значительной степени находится под контролем чеболей.
Однако такой рост чеболя создает проблемы, поскольку он ограничивается
количественным ростом.

 В 1993 году глава
группы компаний "Самсунг" Ли Конхи обнародовал "Декларацию
нового управления от количества к качеству"[6]. Это хороший пример,
откровенно показывающий реальность экономического роста Южной Кореи. За
исключением некоторых видов продукции, большинство экспортных товаров,
производимых чаболем, не соответствуют по качеству товарам других стран на
мировом рынке[7].
Более того, зависимость от импортных машин, оборудования и промежуточных
товаров при производстве экспортных товаров все еще высока. Согласно отчету о
конкурентоспособности национальной промышленности, опубликованному Министерством
торговли 290 14 июля 2000 года, хотя полупроводники памяти D-RAM и сталь
доминируют (по доле и технологии) на мировом рынке, другие экспортные товары
неконкурентоспособны по сравнению с товарами, производимыми передовыми
странами, включая Японию. Таким образом, государственное развитие,
представлявшее собой процесс индустриализации с многократным замещением импорта
и стимулированием экспорта, направленный на развитие "чеболя",
привело к быстрому росту объема торговли, сосредоточенному на количестве, а не
на качестве, и хроническому торговому дефициту.

В результате рост иностранных обязательств стал одной из
основных проблем южнокорейской экономики. В течение четырех лет с 1986 по 1989
год рост иностранных обязательств в некоторой степени замедлился благодаря
положительному сальдо торгового баланса, но позже вновь показал резкий рост.

В частности, по мере либерализации рынка капитала с
середины 1990-х годов приток иностранных фондов, ориентированных на
краткосрочный капитал, вызвал несбалансированное управление краткосрочным и
долгосрочным капиталом, став непосредственной причиной валютного кризиса 1997
года. Подводя итог, можно сказать, что высокий рост южнокорейской экономики был
беспрецедентным (за исключением Тайваня), хотя и возглавлялся чеболем. Но за
этот рост пришлось впоследствии заплатить определенную цену. Прежде всего,
самой серьезной проблемой было то, что рабочие были отстранены от принятия
решений. Длинные рабочие часы и высокий уровень несчастных случаев на
производстве показывают, кто заплатил цену за высокие темпы роста.

Условия труда южнокорейских рабочих, включая
продолжительный рабочий день, были намного хуже, чем в других развивающихся
странах, не говоря уже о передовых странах. В 1985 году в Южной Корее был
зарегистрирован уровень несчастных случаев на производстве на 10 000 работников
- 1,8 по сравнению с 0,05 в Японии, 0,11 в США, 0,19 в Сингапуре, 0,57 в
Гонконге, 0,8 в Мексике и 0,8 в Аргентине. Показатели Южной Кореи были в 36 раз
выше, чем в Японии, и как минимум в два раза выше, чем в других странах.

Исключение работников из социальной интеграции привело к
возникновению гражданского общества низкого уровня, что стало дилеммой для
государства развития и ключевым фактором в возникновении финансового кризиса
1997 года. Высокие темпы экономического роста ускорили процесс урбанизации. В
период 1960–1995 годов городское население увеличивалось в среднем на 4,2% в
год и достигло 29 000 000 человек в 1995 году, в то время как в целом по стране
прирост населения составил всего 1,7%. Уровень урбанизации достиг 86,4% в 1995
году по сравнению с 35,8% в 1960 году.3 Еще одной особенностью урбанизации в
Южной Корее является то, что урбанизация была сосредоточена в нескольких
крупных городах[8].


Характерным был рост населения в столичных регионах, а
также в Сеуле. В период 1960–1995 гг. среднегодовой прирост населения Сеула
составил 4,2%, в то время как в целом по стране - 1,7%. Фактически, население
Южной Кореи резко увеличивалось в течение 20 лет с 1960-х по 1970-е годы, в
этот период также наблюдался высокий экономический рост, а затем значительно
сократилось в 1980-е годы. В результате роста цен на жилье городское население
было вынуждено вернуться в пригородные районы, и в 1990-х годах рост городского
населения фактически зафиксировал отрицательные показатели.

Обратный приток привел к быстрому росту городов-спутников
вокруг Сеула. Концентрация населения на Сеуле и столичных регионах имеет
большое значение для понимания характера общества потребления Южной Кореи. Рост
столичных регионов означает не просто концентрацию населения, но и концентрацию
всех секторов, таких как политический, экономический и культурный. На столичные
регионы приходится 65% всех банковских сбережений, 58% всех отраслей
промышленности, 82% правительственного и общественного секторов, 88%
штаб-квартир крупных предприятий и более 60% банковских, страховых, риэлтерских
и юридических услуг. Столичные регионы доминируют во всех секторах, которые
способствуют региональному неравенству в южнокорейском обществе, а сами
столичные регионы также разделены на местные районы, что создает еще большее
региональное неравенство между Сеулом и его городами-спутниками.

Как уже упоминалось вкратце, сжатая модернизация была
инициирована государством, поддерживающим чеболей. Широкие слои населения и
рабочие не имели возможности участвовать в этом процессе модернизации как
основные субъекты сжатого роста. Беспрецедентный случай урбанизации,
сфокусированный на столичных регионах, также вызвал неравенство в освоении
земель, подобно тому, как чеболь руководил экономическим ростом. Сжатая
модернизация, осуществленная за этот короткий период, серьезно повлияла на
организационную культуру и правила работы всех социальных секторов, и наоборот[9].

Данное исследование посвящено тому, как сжатая
модернизация повлияла на функционирование и принципы работы социальных
организаций и институтов, пытаясь создать концепцию менталитета развития не
только как результат, но и как движущую силу сжатой модернизации. Менталитет
развития означает не личное чувство ценностей или ценностную ориентацию, а
способ практики и мышления, который закреплен в социальных организациях и
институтах и разделяется членами организаций и институтов.

Им Хёнджин (1998) понимает правящую структуру Южной Кореи
через концепцию "органически единого государства"[10]. По его словам,
органически единое государство - это самостоятельное понятие, включающее патриархальный
авторитаризм, колониальный тоталитаризм, систему консулов, рыночный авторитаризм
и бюрократический авторитаризм. Он также определяет государство развития и
предпринимательское государство как свои подконцепты.

Кроме того, он постулирует, что антикоммунистические
идеологии и инициированный государством капитализм привели к концентрации
государственной власти, что, соответственно, усилило бюрократию,
ориентированную на правительство, и превратило бюрократическое принятие решений
и административную службу в основные систематические принципы.

Это ясно показывает, как государственные служащие знакомы
с централизованной властью и вертикальным порядком. Со стороны населения все
остальные пункты, за исключением "лояльности к начальству",
составляют 10–20%. Этот показатель примерно в два раза ниже, чем у
государственных служащих. Более 80% государственных служащих дали себе высокие
оценки в отношении честности, ответственности и искренности в то время, как
только 10-20% общественности согласились с ними.

Разрыв в доверии между государственными служащими и
общественностью столь же велик, как и эта цифра. В то же время, государственные
служащие считают, что общественность их глубоко не понимает или безосновательно
не доверяет им. С момента освобождения Южной Кореи от японского колониального
господства южнокорейская бюрократия укрепилась в плане систем. Chŏng Yongdŏk
(1999) и другие отмечают следующие организационные характеристики,
поддерживающие иерархическую бюрократическую культуру[11].

Первая характеристика - это усиленная
административная организация. На фоне социального беспорядка, последовавшего за
освобождением от японского колониального господства, Корейской войны и крайнего
противостояния Севера и Юга в условиях холодной войны, южнокорейская бюрократия
превратилась в деспотичную организацию, предназначенную для осуществления
обязательных полномочий, таких как армия, полиция, разведка и прокуратура.
Многие административные организации также институционализировали чрезмерные
регулятивные механизмы для регулирования своих клиентов, или общественности. В
отличие от западных стран, почти все организации Южной Кореи выполняют функции
регулирования смежных социальных секторов без четкого разграничения между
регулированием и общим управлением.

 Второе - это
доминирование правительственной инициативы и концентрация основных
административных агентств. Основные административные организации переросли свою
роль и сосредоточились на полномочиях главы администрации по принятию решений.  В рамках администрации офис секретарей в
Голубом доме возглавляет список. Центральные организации, управляющие другими
административными организациями, также чрезмерно разрослись.

Третье  -  неразвитость представительной системы. Власть,
с помощью которой парламент контролирует администрацию, ослаблена в результате
принятия и исполнения решений под руководством администрации, которые в итоге
оказываются в парламенте при условии предоставления администрацией необходимой
информации.

Четвертое  -  недостаточное развитие гражданского участия в
процессе принятия государственных решений. Многие правительственные комитеты, в
которых заинтересованные стороны и группы общественных интересов выражают свои
мнения и интересы, с трудом могут проявлять свою независимость и
самостоятельность.

В результате максимизации административной эффективности
в процессе быстрого экономического развития, инициированный государством
капитализм, в котором политика и экономика не отделены друг от друга, стал
основной причиной бюрократической коррупции. Культура коррупции обсуждается
наиболее серьезно, как типичная характеристика сжатой модернизации в
бюрократическом обществе. В условиях активного развития экспорта,
инициированного режимом Парка, несправедливое распределение кредитных средств и
многочисленные финансовые льготы и стимулы создали полномасштабные связи между
политической властью и чеболем. Вследствие этого начала формироваться
коррупция, поскольку бюрократы и частный сектор вступали в сговор друг с другом
при распределении ресурсов.

Более того, нарушения и коррупция привели к возникновению
морального риска в государственном секторе. Согласно Пак и Ю (1998)[12], "конфуцианское
государство развития" было вынуждено использовать традиционные
человеческие отношения, такие как кровные узы, региональные связи и школьные
связи, а не автономию гражданского общества, что затрудняло накопление капитала
через расширение доверия, необходимого для долгосрочного развития общества.

Именно вертикальная лояльность, мобилизованная в рамках
конфуцианского фаворитизма, а не спонтанность и участие, которых нация
требовала от членов гражданского общества. Соответственно, вместо
горизонтального участия, основанного на доверии и спонтанности гражданского
общества, мобилизация вертикальных человеческих отношений стала социальной
практикой, что ослабило социальный капитал, или социальное доверие, необходимое
для развития капитализма. Вследствие ослабления социального доверия, любая
практика или правило, призванные контролировать моральные риски
государственного сектора, не могли быть приняты.

Бюрократическая система, как основная часть органически
единого государства, выработала своеобразную организационную культуру.
Менталитет развития, общий для бюрократических систем, сводится к следующим
четырем пунктам. Во-первых, указывается на аристократическую военную культуру.
Это была самая поразительная часть того, как Парк реализовывал свою политику
по-своему.

Многие бюрократы, похоже, до сих пор придерживаются этой
культуры. Во-вторых, коллективное убеждение указывает на то, что бюрократы
являются главными субъектами экономического роста и развития. Как отмечается во
многих исследованиях[13], южнокорейские бюрократы
считали, что именно они являются реальными субъектами модернизации и высокого
экономического роста Южной Кореи. 
Несмотря на свои положительные стороны в определенном смысле, это
убеждение связано с характеристикой следующего третьего пункта, который
заключается в том, что гражданское общество и рынки должны регулироваться
бюрократами.

В-третьих, бюрократы разделяют убеждение, что они
контролируют гражданское общество и рынки.

 В-четвертых, они
разделяют твердую веру в антидемократическую ценностную ориентацию, согласно
которой социальный конфликт означает неразбериху и неэффективность.
Институционализация антидемократического принятия решений произошла из идеи,
что раскрытие информации о процессе выработки политики и ее обеспечение, а
также разумное обсуждение являются лишь причиной конфликтов и неэффективности.

Таким образом, культура бюрократической системы Южной
Кореи повлияла не только на бюрократическое общество, но и на культуру
предприятий и, в значительной степени, многих общественных организаций.

Приведенные выше рассуждения показали, что в сжатой
модернизации доминировала экономическая деятельность, сосредоточенная в деловых
конгломератах. Деловым конгломератом называется гигантская группа chaebŏl,
управляемая одним главой. В этой органической системе корпоративная
собственность и управление объединяются на основе непотизма и фамилизма, и на
этой же основе диверсифицируется управление.

В процессе экономического роста такие бизнес-группы
достигли значительного роста за счет сотрудничества с политической властью и
получения льгот. Используя некоторые предприятия в качестве опоры для
экспортной политики и предоставляя огромные льготы, правительство оставило им
возможность монополизировать плоды роста. Поэтому, с точки зрения экономической
демократизации, проблемы конгломератов обусловлены "демократизацией
распределения" в дополнение к "демократизации их внутренней структуры"[14]. Исходя из обзора
исследований, девелоперские менталитеты в культуре корпоративной организации,
сформировавшиеся в процессе быстрого экономического роста, можно
охарактеризовать следующим образом.

Первая характеристика - это сильная
формализованная и централизованная структура власти. Решения принимаются в
основном в верхних слоях административной иерархии, особенно крупные решения,
которые требуют расходов и должны пройти через согласование, которое
представляет собой формальную процедуру утверждения на верхних уровнях
администрации. В южнокорейском бизнесе процедуры утверждения рассматриваются
как средство осуществления власти и правил, а не как обсуждение и участие.
Такая система принятия решений объясняется непотизмом, преданностью и
конфуцианской этикой, которая сопровождает уважение к старшим и вышестоящим.

Вторая система - это система принятия
решений по принципу "сверху вниз". Эта система организована на основе
иерархической структуры, которая ориентирована на человека и имеет четкий
порядок. Однако здесь нет четкого описания взаимосвязи между полномочиями и
обязанностями. Таким образом, передача приказов подчиненным стала типичным
процессом принятия решений в южнокорейском бизнесе. Бюрократическая организация
представляет собой такую систему принятия решений "сверху вниз",
множество операционных правил и процедур, а также строгую иерархию полномочий и
контроля.

Следовательно, южнокорейские предприятия имеют
комплексную характеристику механической, вертикальной и горизонтальной
структур. Третье - владение и правящая структура унитарной семьи. Южнокорейские
предприятия принадлежат и управляются унитарной семьей, поскольку имеют
короткую историю, т.е. их основатели живы.

Однако даже второе и третье поколения многих
конгломератов по-прежнему жестко поддерживают иерархию унитарной семьи, что
вменяется в вину конфуцианскому культурному наследию. Сон Мин Кён (1998)
отмечает[15],
что структура управления южнокорейских конгломератов характеризуется унитарной
системой управления, основанной на преобладании собственности их главы и его/ее
родственников.

Поэтому отсутствие как систем внутреннего контроля, таких
как совет директоров и контрольно-ревизионный отдел, так и систем внешнего
контроля, банковских операций на рынках капитала или финансовых рынках, виновато
в закрытости и произвольном принятии решений руководителями конгломератов, не
обладающими специальными знаниями. Это привело к неосмотрительному расширению,
которое привело к падению прибыли и эффективности, а также к неустойчивости
финансовых структур из-за чрезмерной задолженности.

С другой стороны, несмотря на автономизацию
финансирования после внезапных кризисов в развивающихся странах, этот способ
финансирования привел к тому, что финансовый рынок оказался под контролем
гигантских бизнес-групп, что в итоге не реформировало унитарную систему
управления конгломератами, а скорее усугубило и усугубило ее. Соответственно,
даже правительство, которое было единственным средством регулирования
конгломератов, потеряло над ними контроль. Режимы Пак Чун Хи и Чун Ду Вана
подавляли профсоюзные движения и развитие гражданского общества в угоду
бизнес-группам, в результате чего у них попеременно не было социальных
механизмов для регулирования и сдерживания этих бизнес-групп, и в итоге они
попали в дилемму "государства развития"[16].

Таким образом, модель государства развития накопила
большое количество негативных предпосылок для успешного экономического роста, и
эта авторитетная модель достигла уровня неустойчивости из-за своих внутренних
противоречий, равно как и своего успеха. Однако, хотя эта модель привела к
беспрецедентному росту конгломератного капитала, она подавляла не только
профсоюзный сектор, но и силы, которые могли бы проверить и реформировать этот
быстрый рост. В результате, по мере снижения государственной власти и при
неразвитости проверяющих сил, переход от государственной к частной экономике
привел к укреплению системы гегемонии конгломератов.

 В конце концов,
придерживаясь единственной цели - войти в группу богатых стран из веры в
национальное обогащение, правительство Южной Кореи отвлекло свое внимание от
качества жизни и было заинтересовано только в том, чтобы войти в число развитых
стран. Во времена несколько материалистического изобилия вместо того, чтобы
думать о том, как управлять национальной экономикой в равновесии и как
поддерживать качество жизни индивидуума, они стремились только к экспансии, в
которой видимость и формальности считались более важными, чем существенность.
Приведенное выше обсуждение расшифровывает культурные коды основных групп действия,
называемых в южнокорейском обществе "чеболь", которые возникают в
процессе сжатой модернизации.

Прежде всего, экономический рост в основном за счет
государственных льгот породил отношения между политикой и экономикой, что
сделало возможным принятие и исполнение решений произвольно руководителем, а не
разумно его/ее бизнесом. Будучи полученными через связь с влиятельным
чиновником в правительстве, преференции не были в основе своей основаны на
капиталистическом доверии. Таким образом, непотизм мог разбрасываться тяжелой
властью. Этот фаворитизм привел к формированию авторитетной деловой культуры,
подавляющей разумное взаимодействие путем принятия решений "сверху
вниз".

Во-вторых, вместо того, чтобы систематически развивать
конгломераты, правительство сильно подавляло другие сектора, которые могли бы
ограничить их деятельность.  В
результате, одновременно с ослаблением концентрированной власти правительства,
усилилось влияние гигантского бизнеса на все общество. Жесткий контроль над
гражданским обществом и трудовыми кампаниями привел к ослаблению власти
основных инициативных групп. Поэтому, как говорит Ан, Тэк-гуан (1999)[17], несмотря на
плюралистическую политическую систему в Южной Корее, патернализм и коллективный
эгоизм преобладают в южнокорейской деловой культуре, лишенной общественной
этики.

Институциональные изменения, которые повлекло за собой
сжатое развитие, также повлияли на идентичность корейцев. Сжатый рост и
менталитет развития можно найти и в изменениях идентичности южнокорейцев. Во-первых, сильная
авторитетная иерархия заставила южнокорейцев принять как должное, что
подчиненные должны подчиняться своим начальникам. Вследствие этого такие
элементы, как равенство, свободное общение и дискуссия, остались неразвитыми.
Согласно Им Хуисŏп (1994)[18], у южнокорейцев сильно
развито классовое сознание, потому что они понимают и организуют человеческие
отношения и социальную этику в соответствии с порядком рангов, и потому что
отношения между сувереном и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, старым и
молодым предписываются как отношения между правителем и подчиненным.

 Царствующая
политическая власть и бюрократы, принятие решений меньшинством, организационная
культура порядка и послушания, неравноправный патриархат были институционализированы,
когда интернализованная авторитетная иерархия появилась как форма образа жизни
или социальной культуры. Эта авторитетная иерархия преобладает даже в
интеллектуальном обществе, где разумные дискуссии должны считаться
первостепенными, личные связи имеют приоритет над академическими дискуссиями, а
отношения между старшими и младшими превосходят интеллект в формировании важных
человеческих отношений. Даже в интеллектуальном мире в Южной Корее
первостепенное значение имеет не обмен между людьми с похожими идеями или
ценностями и интеллектуалами с одинаковой специализацией, а обмен между людьми
с одинаковыми академическими и региональными связями.

Интеллектуал, не следующий авторитетам и рангам,
стигматизируется как уникальная личность в академическом мире или исключается
из него. Во-вторых, материализм служит важным элементом в определении нашей
идентичности. Материализм уходит своими корнями в историю Южной Кореи за
последние сто лет. Корейское общество, прошедшее через Корейскую войну, не
имело шансов сформироваться в буржуазию. После быстрого краха правящих классов
в условиях японской колонизации выжить смогли лишь несколько прояпонских
бюрократов и предприятий.

Разруха Корейской войны не позволила классам распасться и
не оставила всем иного выбора, кроме как начать жизнь заново в нищете. В первой
половине двадцатого века современное общество Южной Кореи, по сути, не
позволило развиться высшим классам и их культуре, потому что все были одинаково
бедны.

 Во второй половине
двадцатого века в Южной Корее высшие классы появились благодаря материальному
накоплению за последние пятьдесят лет, а средние классы выросли после 306
1980-х годов.

Однако у них не было достаточно времени для формирования
собственной культурной идентичности. Поскольку они не сформировали свои
собственные культурные вкусы, накапливая культурный опыт, они могли отличить
себя от других классов только по внешнему виду и материальному имуществу,
такому как размер квартиры, перемещение автомобиля и скупые расходы на показ.
По сравнению с другими южнокорейцами, представители высшего и среднего классов
погрузились в борьбу за обладание и